Он пил рассвет с ладони, как росу,
Ловил дождя смешные акварели,
Носил весну,как рыжую красу,
И верил,что у времени есть цели.

Любил до хрипоты, до ломоты в костях,
С друзьями— в степь, под звездные костры,
Держал весь мир в нетронутых мечтах,
Не ведая жестокости игры.

А по ночам ему всё снился дом,
Где мама ставит чай с малиной к сроку,
И пахнет детство тёплым молоком,
И нет пути обратному порогу.

Но где-то там, за дымкой горизонтов,
Чужой беде позвали на подмогу.
И подписал.Без лишних, громких зонтов.
Приказом став.Билетом в одному дорогу.

Приказом став... Дорога приняла.
Обрывки писем,съёженные в дороге,
Да цинк,которому не нужно ничего,
Чтоб возвратиться к своему порогу.

И вот он — дом. И мамин тихий крик.
И чай остыл в нетронутом стакане.
Груз 200 — горький, страшный материк,
Который светится будет на экране.

Он жил. Смеялся. Пил рассвет с ладони.
Теперь он— вечность в траурном венке.
Никто не рассказал на поле боя,
Что жизнь вся умещается в тоске.

Звенит звонок, и парты в ряд,
Одноклассники галдят.
Сижу один я у стены,
Как будто нет для всех весны.
Они смеются,им легко,
А мне взглянуть на них— темно.
Никто не спросит,как дела,
Моя компания— игла,
Что шьет страницы в тишине,
Где друг живет наедине.

А друг мой там, в другом окне,
В соседнем городе,на дне
Экрана светится порой,
Он говорит:«Ты не изгой.
Привет,как сам? Что написал?
Я твой роман достойным счел».
И в этот миг,средь серых скал,
Мир озаряет яркий свет,
Которого в реальнсти нет,
Который в школе я не нашел.

И в телефоне — целый мир,
Где с другом мы вдвоем творим.
Он понимает без прикрас
Мою печаль,наивность фраз.
Он дарит счастье сквозь года,
Хоть нас не видели никогда
Учителя за одной партой,
За одной книгой,старой, старой.

А в классе я пишу опять.
Мне с ними не о чем молчать.
Зато мой друг— в моей тетради,
В моей мечте и в звездопаде.
И пусть я здесь совсем один,
Но с ним я счастлив,господин
Своей печали и тоски,
Сжимая строчек позвонки.

Она не просит ничего взамен,
Рождаясь в глубине подсознанья.
Изгиб,что делает обычный день
Мгновеньем высшего признанья.

Она — не слабость, не щит глухой,
А мужества спокойное проявленье.
Она того,кто в пропасть упадет
Спасает от бесполезного нытья

Она — язык, что понятен без перевода,
Мост через бездну молчливых слёз.
В ней— свет далёкого, но верного свода,
Ответ на тысячи суровых вопросов.

Она не красит, нет — она душит тревогу,
Она— это решение всего что есть,
И в этом жесте,коротком и строгом,
Таится вся невысказанная правда.

И, отринув грусть, как лишний хлам,
Сквозь дождь,сомненья и тоски унылой шлам:
Сказал мне друг важные слова
«Улыбка, малыш, улыбка, —
Лучшее, что есть у человека».

Во мне давно уже мертво
Всё то,что нравится тебе.
Не думай,что пришло оно
Вчера,в лихорадке или борьбе.
Нет.Мёртво тихо, как листва,
Что падает,зная свой срок.
Как в доме выключена правая плита,
Как в циферблате сломанный винтик-другой.
Ты говоришь:«Взгляни, заря!»
А я в её багряных прожилках
Вижу лишь схему огня,
Холодный учебник без знака.
Ты музыку— в душу, вино — в бокал,
А я— затекший сосуд.
Твой мир веселится,ликует, кричал,
Мой мир— это вечный «не тут».

Я копался в себе, как в забытом архиве,
Среди пыльных томов«Что я прежде любил?»
Нашёл обугленный остов мотива,
Что когда-то меня,как молитва, будил.
Здесь— билет на концерт, где струна порвалась,
Там— засохший гербарий из первых сирён.
Это всё было.Было. Не смею казаться,
Что былых воскрешений возможен закон.
Я их трогал перстами слепого—
Ни тепла,ни дрожи, ни укола в висок.
Лишь мелкая пыль на подушечках пальцев,
Да отчётливый вкус одиноких песков.

Ты любишь джаз — его разорванный ритм,
А я слышу лишь хаос,где нота — волна.
Ты влюблён в этот город,в его беспокойный дым,
А для меня это каменная ловушка,стена.
Тебе нравятся люди,их шум, их теплота,
А я в них различаю лишь профиль нужды.
Ты глотаешь стихи,как живую воду, с утра,
А я в слогах ловлю только тени былой непогоды.
Мы стоим у одной и той же витрины весны,
Ты— в восторге от цвета, от запаха, от красоты,
Я— фиксирую только: «Тридцать семь градусов в тени,
И тюльпаны подрезаны ровно,как строки в тюрьме».

И я пробовал. Клянусь, пробовал.
Пил вино,что ты любишь, до дна.
Слушал песни,что тебя возбуждали,
Улыбался,когда смеялась ты сама.
Натянул на лицо эту маску с названьем «живой»,
Повторил все движенья за твоим святым кинолентой.
Но внутри— только ветер, сухой и седой,
И фанерных декораций скрипучая немота.
Это был не обман.Это был эксперимент
По оживлению вечной мерзлоты.
Опыт провален.В протоколе — лишь
Обмороженные пальцы пустоты.

Что же там, на месте того, что «нравится»?
Не червоточина,не провал, не ад.
Скорее— белый зал, огромный и безликий,
Где эхо твоих слов,упав, не возвращалось назад.
Там нету«да» и нету «нет».
Там нейтральная гладь,бесцветный лёд.
Туда не долетает твой секрет,
Туда твой смех,как мячик, не долетит, не со врёт.
И я живу в преддверии того зала,
Я— сторож при музее без картин.
Мой долг— молчать, когда ты восхищалась,
И хоронить в себе твой пылкий вкус,как старый сплин.

А ты живёшь. И это хорошо.
Ты любишь мир на всех его частотах.
И иногда,как лучший кинооператор,
Ты ловишь кадры в наших с тобой паузах.
Ты видишь,как я смотрю на то, что любишь ты,
Как будто разглядываю шрифт чужого языка.
В твоих глазах— сперва недоуменье, потом печаль,
Потом попытка дать мне этот мир из своих рук.
Остановись.Не трать сокровищ зря.
Твой замок мне— холодный лабиринт.
Твой праздничный салют в моей кромешной мгле—
Лишь краткая,болезненная вспышка бинта.

Так мы и будем. Параллельные черты.
Ты— в царстве цвета, вкуса и тепла.
Я— в заповеднике своей отшумевшей листоты,
Где даже память о чувствах окаменела и ушла под грунт.
Ты будешь пить свой кофе,радоваться снегу,
И я поблизости.Я буду там.
Но между нами— натянутый, незримый регистр,
Где заперто навек всё то,что нравится тебе, как твой псалом.
И если спросишь снова:«Разве ты не видишь? Как прекрасно!» —
Я лишь кивну.Молчание — мой щит.
Ибо во мне давно уже мертво
Всё то живое,чем твой мир звенит.
И это не трагедия.Это география души,
Где есть материки,а есть — глухие льды.
Мы просто на разных полюсах одной тиши,
И наши восходы никогда не будут рядом.

Утро. Рассвет. Тебя со мной нет.
В этом— вся суть и разгадка проклятий.
Вода в стакане мертвенного цвета,
Как будто в ней растворили закаты.

Пустота в комнате,никого нет .
Тень от карниза— трещина в здании.
Ты унесла не слова,а размер.
Прозу бездонного знанья.

У зеркала — отпечаток ладони призрачный,
Там,где ты ждала, пока локон высохнет.
Теперь там пыли холодный налет,
И все мои мысли— в разрозненных вихрях.

Утро. Рассвет. Тебя со мной нет.
И этот простой,как удар, аккорд
Звучит в тишине расширяющимся залом,
Где каждый предмет— немой договор
О том,что любовь — это тело и время.
И нету души.Есть лишь эта квартира,
Где чай остывает в двух чашках напрасно,
А за окном— только стекла и провода.

Я стал археологом наших вчера:
Нашел половину засохшей помады,
Обрывок чека,мы купили вина,
И понял,что память жестока и слаба.
Она сохраняет не суть,а оболочки:
Шуршанье платья,а не жар разговора,
Контур твой в дверном проеме— и только.

Утро. Рассвет. Тебя со мной нет.
Это теперь мой алфавит и мой код.
Мир разделился на«до» и «после»,
И в этом«после» я один напролет.
Но странное дело:в этой пустоте резкой,
Где каждый твой шаг отозвался бы эхом,
Я слышу,как бьется спокойное сердце,
Как воздух вступает в права властелина.

И, может быть, суть не в потере и боли,
А в этом жестоком,предутреннем свете,
Что медленно пьет темноту из углов
И учит смотреть на вещи без тебя.
Учит не помнить,а видеть заново:
Вот стул.Вот книга. Вот луч на паркете.
Вот жизнь,что продолжается странно и прямо,
Без метафор,без «навеки» и «вместе».

Утро. Рассвет.
Тебя со мной нет.
И в этой фразе— не крик, не обет.
Просто констатация.Просто ответ.

— Бог есть?
—А он есть.
Но мы его не видели.
—А на иконах?
—Дак его человек нарисовал.

Смерть есть — я видел:
В окне соседнем плакали и пели.
Любовь есть— я видел:
Как два тела одно тепло делили,
Как слёзы с губ стирали,
Искали зёрна,верили земле.

Я видел гнев, что ломал,
И милость,что сквозь трещины светила.
Я видел,как из праха жизнь вставала,
Как в детский смех вселенная звенела.

Всё это было. Всё пришлось увидеть.
Почти на ощупь.Почти что воочию.
И лишь одно так и не довелось встретить
За всей завесой будней,горя, прочим.

Смерть есть. Любовь есть.
Это всё я видел.
А Бога— нет. Не видел.
И тишина в ответ гудит,
Как та рана,что не хочет зарастать.

Что вершит судьбу человечества в этом мире?
Не прах ли звёзд,разметанный в бездне эфира,
Иль жёсткий код,закон причин и воздаяний,
Что правит всем,от атома до мирозданий?

А может, это – Воля, слепая и незримая,
Та,что влечёт корабль бытия сквозь пламя,
Что шепчет войне:«Сражайся!», мудрецу: «Сомневайся!»,
И движет тени на песке,что мы зовём «эпохами»?

Что вершит? Закономерность или хаос в споре?
Великий Разум или бунтующий инстинкт в хоре?
Иль всё предрешено в момент Большого взрыва,еще тогда,
И мы– лишь тени, пляшущие под чужеродным нервом?

Но погоди. Вглядись в иное измеренье:
Не внешней силы ищет мысль,а вглубь, в себе, в смиреньи.
Не люди правят нами,а свобода выбора,
Которую у нас забрали .

Творим судьбу мы каждый миг собою:
Порой– жестокой мыслью, порой – водою,
Что нищему подали.Творим молчаньем
Или внезапным против зла восстаньем.

Судьба – не река, что несёт обломки в даль.
Судьба– это глина в руках, ей нужна стать, стать и стать!
Не боги лепят лик её пальцами грубыми,
А мы– дыханием, поступком, взглядами скупыми.

Что вершит судьбу? Сплетение всех «я» в «мы»,
Где голос каждого– и трель, и бас, и шум глухой тюрьмы.
Где каждый взгляд,исполненный презренья или чести,
Меняет вес вселенной,направляя путь от бездны к перстне.

Не спрашивай у шума. Спроси у тишины внутри:
«Куда ведёшь?»И, услыхав смутный мотивы,
Неси свой факел,даже если свет его не властен осветить туман.
Творить судьбу– вот высший, страшный, вечный план.

И в этом – тайна и философия бытия:
Мы не пешки.Мы – и игроки, и поля.
И наша слабость,сила, страх, любовь и вера
Ведь вершат судьбу не только человека
А даже целой сферы.

Я хорошо помню этого мальчика,
Что смотрел на мир,не моргая.
В его глазах— отблеск дальней дороги,
И мечта,что, как птица, живая.

Он строил замки из песка и света,
Где героем,конечно, был он.
И все казалось,что в мире этом
Лишь ему подвластен солнца закон.

Я хорошо помню этого мальчика,
Как он доверчив и как он смел.
Но ветер судьбы,что был прежде тихим,
Вдруг с корнями дуб молодой задел.

Я помню время — ветер был крылатым,
И каждый день,как новая глава.
Мы плыли по просторам,словно атом,
Свободные,как ветер, как слова.

Там можно было спорить до рассвета,
Смотреть на мир в десятках разных окон,
Вдыхать идеи,красками одетый,
Не чувствуя ни пули,ни оброка.

А нынче утро пахнет серой ватой,
Экраны тусклы,словно старый цинк.
Мы ищем интернет,как солдаты
Ищут воду,сделав полный сбор

Провайдер шлет унылые уведомленья:
"Ведутся техработы,потерпи".
А мы стоим у края измеренья,
Где даже эхо сбилось и хрипит.

Мессенджер виснет, кругленькая точка
Вращается,как лодка без весла.
Вчера закрыли зарубежную строчку,
Которая нам песни несла.

Они приходят ласково, с улыбкой:
"Мы защищаем,чистим, бережем.
Сеть станет безопасно-гладкой,зыбкой,
Мы мусор и песок из нее рвем".

И каждый день — очередная плашка:
"Ресурс заблокирован по решению Роскомнадзора".
И в телефонной книге— замарашка,
Где контакты превратились в города.

Заблокирован Телеграм,
Заблокирован Инстаграм,
Заблокирован Фейсбук,
Заблокирован Ютуб,
Заблокирован Твиттер,
Заблокирован ТикТок,
Заблокирован Вайбер,
Заблокирован Ватсапп

Я сбился со счета, считая потери,
В шкафу моем— спутниковая тарелка-зверь.
Но даже она,как старик на поверке,
Шептала:"Я больше не верю, не верь".

Мы стали изобретательны и тихи.
Мы шьём VPN из штор и простыней.
Мы ловим сигнал,как святые молитвы,
Дрожа над строкой,что всех дорог и нужней.

В домах поселилась особая участь —
Боязнь тишины,и боязнь темноты.
Ведь если пропал с головой и снаружи,
То значит— внутри начинаешься ты.

Но внутри — пустота. Разговоры с обоями.
Соседи не слышат,им тоже не то.
Мы стали чужими сами с собою,
И каждый уткнулся в свое"ничего".

А сверху спускаются новые сводки:
Ускорить нельзя,но замедлить — дано.
Вам хватит семян,муки, селедки,
А то,что вне зоны — стране не дано.

И скорость упала до скорости шага,
До скорости старца,идущего в храм.
Великая Сеть превратилась в бродягу,
Что просит подаянье по старым дворам.

Мы тычем в экраны, но там только снег,
Застывший пиксель,немая картинка.
Я был человеком,я был — человек,
Теперь моя суть— оператор, писчинка.

В трамваях и парках все реже читают,
Все чаще глядят в потускневший зрачок.
Они наши души не спесью пытают,
А тем,что обрезали жизни крючок.

Ведь если отрезать от мира кусками,
То мир перестанет болеть за тебя.
Мы станем послушными,тихими псами,
Кусочек ватмана  клетку любя.

Я выйду на крышу с огромной антенной,
Из фольги и проволоки смастерю.
Верните мне голос мой,звук во вселенной!
Я с вами,я здесь, я еще говорю!

Но в эфире — шум. Белый шум, серый шум.
Ни ответа,ни сигнала, ни луча.
Только ветер,как всемирный шум,
Шепчет:"Кончилась эпоха кирпича".

Мы стали архипелагом в океане,
Где каждый остров— одинокий дом.
Мы верим слухам,верим ворам, няням,
Мы дышим спертым,выдохшимся льдом.

Но где-то, быть может, за синим забором,
Где вышки не ставят,где лес и вода,
Мы вспомним,что были веселым народом,
Который не гас никогда,никогда.

И может быть, завтра, проснувшись от скрежета,
Увидим мы свет,пробивающий тьму.
И станет нам стыдно за то,что мы верили,
Что свет отключать можно лишь одному.

А если не завтра, то через столетие,
Когда археологи вскроют наш слой,
Найдут они провода,как соцветия,
И спросят:"А где же здесь разум живой?"

И мы им ответим молчаньем и прахом,
Обрывками кода,истлевшей строкой:
"Мы были когда-то великим народом,
Но стали заблокированы...Собой".

Он вечный берег в час штормов,
Жилет спасенья,якорь верный.
В нем места нет для лишних слов,
Когда твой мир стоит,наверно,
На грани краха и руин,
Когда тоска сжимает горло.
Он выслушает один,
Чтобы не случалось бы.

Он соберет тебя по дням,
Подавленным,разбитым,смятым.
Поможет верить миражам
И станет светом в темных буднях
Утопит в чашках горький чай,
Разложит всё по полкам в душах.
Шепнет:«Не плачь, не унывай», —
И станет ночь немного глуше.

А после, вечером, домой
Вернется он,в свою обитель,
Где на диване— кот слепой,
И в телефоне— лишь учитель.
Он ляжет,глядя в потолок,
Где тени пляшут от фонарика.
И как никто другой далек
От теплого родного слова.

Он тот, кто держит небосвод
Для всех чужих,для нас, для прочих.
Но сам под грузом упадет—
И некому помочь,нет мочи.
Он ищет взглядом в тишине,
Среди людей и лиц знакомых,
Того,кто скажет: «Нужен мне»,
Того,кто есть в мирах искомых.

Но тот, кто держит, — не спасти.
Удел высокий и проклятый:
Всегда.Для всех. Гореть. Нести.
И быть скалой,но... виноватым,
Что нету той самой скалы,
Куда прибиться бы однажды.
Нет в мире для него хвалы,
Лишь только боль и вечный жажды
Глотка участия и простых,
Земных,обычных слов участия.
Он слышит сотни чайных стихов,
Но сам— один в своем ненастье.

Тёмной ночью за окном
Тень скользит красным серебром.
Это спутница черная
Шепчет Саше: Выходи,
Тайны звёзд я отворю,
В мир, где чудится заря!

Саше тринадцать годиков,
Но не верит он в пустяков.
Смело шаг за дверь шагнёт —
Ветер в лысину его бьёт.

Знаешь, мальчик, — шепчет тень, —
Мир не то, что видит день.
Я — твой спутник, я — твой свет,
Там, где правит лунный след.

И летят сквозь облака,
Где мерцанье, где тоска.
Чёрный плащ её, как дым,
Саша с ней — незримым ним.

Если встретишь ты во тьме
Тень с улыбкой в полутьме —
Знай, что это спутница,
Та, что в сказку дверь хранит!

Всю жизнь я помогал  
Сестрам, братьям и родным,  
Сквозь радость и печаль  
Шёл рядом, беспричин.  

Не ждал  наград,  
И не искал  похвал —  
А чтоб их свет души,  
В сердце не угас.  

Но время, как вихрь,  
Быстрей пути,  
В шуме радости,забот  
Остался в шуме их работ.

Мы для кого-то стараемся,
Как свечи в ночи, не сгораемся.  
Дарим тепло, забывая про тень,  
Хотя самим бы немного огня.  

Мы для кого-то рисуем рассвет,  
Хоть в нашем окне — только серый свет.  
Шьём из улыбок покров от невзгод,  
А сами в тишине ждём, когда нас кто -то поймёт.  

Мы для кого-то — опора, маяк,  
Но кто нас услышит, если мы замолчим вслух?  
Может, однажды и нам кто-то скажет:  
«Ты не однин, я тебя тоже услышал>...  

Мы все стараемся менять —  
Город, мысли, жизни грани.  
Кто-то рвётся в бой, как воин,  
Кто-то сеет свет в тумане.  

Каждый день — ещё попытка,  
Каждый взгляд — вперёд, к мечте.  
Даже если тенью близко —  
Солнце всё равно везде.  

Кто-то красит серый забор,  
Кто-то пишет новый код,  
Кто-то верит в разговоры,  
Кто-то в дело, в поворот.  

Но одно у нас на всех:  
В сердце — искра, в руках — сила.  
Даже если мир не тот —  
Мы его уже меняли.

3 дня я уже мучаюсь бессонницей,
Ночами в потолок гляжу, как в бездну.
Тени пляшут за окном безумно,
А сон бежит, как вор, — бесшумно.

3 дня я уже мучаюсь бессонницей,
Часы ползут, как тяжкий груз.
Мысли — стая птиц встревоженных
Бьются в висках, не находя своих высот.

3 дня... А может, больше?
Время в темноте течёт иначе.
Лишь утро, сизый туман
Придёт — и снова я заживу.

Смысл жизни — не в тайне глубин,  
Не в звёздах, не в вечном храме.  
Он — в том, как смеётся ребёнок один,  
Как яблоня пахнет в апреле.  

Он — в чашке чая у тихой реки,  
В письме, что согрело когда-то,  
В усталой улыбке старой руки,  
В мечте, что летит за ракетами.  

Он — в том, чтобы жить, не боясь оступиться,  
Любить, даже зная про боль.  
Смысл — научиться с землёю мириться,  
Но сердцем чтобы  тянулось в полёт.  

Не ищи его в чужих берегах —  
Он здесь, в каждом вздохе, и шаге.

Лёгкий ветер шевелит листву, 
Солнце льётся на траву. 
Речка звонко за углом 
Бежит с серебряным песком. 

Пахнет мёдом и сосной, 
Небо синее, как зной. 
Пчёлы в поле, там, вдали, 
Тонко песеню завели. 

Тихо, просто, без затей — 
Самый лучший  в мире день
Потому что низ проста
Природа со мной всю жизнь была

Город режет небо гранями, 
Витраж, бетон, парящий мост.  
А в зданиях — застывшие тайны,  
И в каждом шве — немой вопрос. 

Окна — рамы для закатов,  
Крыши — сцена для ветров. 
Архитектор был когда-то Богом,
Но теперь сошёл с крестов. 

А теперь лишь тени длинны
По асфальту вниз ползут.  
Архитектура — тишь пустыни  
Где дремлет время-баламут.

После нас остаётся —  
Шум дождя, огонь костра,  
Следы на мокром песке,  
И деревня, в которой гуляли везде.  

После нас остаётся свет  
В окнах, что горят вдали,  
Смех детей во дворе,  
Где мы когда-то прошли.  

После нас остаётся боль,  
Но и радость тоже есть —  
Капли счастья, что, как воск,  
Застывают в вечной печали.  

Воспоминания остались у тех,  
Кто был рядом с нами:  
На рыбалке, в школе, везде,  
Где мы только гуляли.  

После нас остаётся мир —  
Тот, что мы не берегли,  
Но в котором всё равно  
Снова вырастет новая жизнь.